Несломленный духом

  Е.К. Манке, 1975 г. 

Фотография из членского билета   Союза театральных деятелей.

В 1950 году в Арзамасе решили поставить драму  М. Лермонтова «Маскарад». Но когда шла генеральная репетиция, в театре появились сотрудники МГБ и на глазах изумлённых артистов арестовали художника-постановщика Манке.

Это был второй арест Евгения Константиновича. Согласно справке УФСБ по Кемеровской области № 3725 от 29 ноября 2021 года, он родился 22 января 1917 года в Кузнецке. Его деды-поляки, по отцовской и материнской линии, участвовали в  1863 году в вооружённом восстании, охватившем всё Царство Польское и ряд западных губерний Российской империи, за что были отправлены на каторгу в Сибирь.

Впервые Е.К. Манке попал в тюрьму 5 декабря 1937 года по обвинению за контрреволюционную деятельность и осуждён на десять лет исправительно-трудовых лагерей. Ему было 20 лет. Среди 559 репрессированных художников в 1920–1950 годы он был самым молодым.

А ведь ещё совсем недавно, 5 марта 1937 года, газета «Большевистская сталь», издавшаяся в городе Сталинске (ныне – Новокузнецк), писала о том, как художник Манке «работает над копией с картины Репина “Иван Грозный со своим сыном”. Размер полотна 2х1,5 метра. Картина будет выставлена во Дворце металлургов. Закончена и выставлена также копия с картины Айвазовского “Прибой” работы Манке». Здесь же говорилось о пушкинской выставке, для которой «товарищ Манке художественно сделал макет по произведению Пушкина “Руслан и Людмила”, а также картину “Дуэль Пушкина с Дантесом”. Сейчас художник Манке работает над картиной “На отдыхе”».

А через несколько месяцев Евгений Манке был приговорён комиссией НКВД и прокуратуры СССР к 10 годам исправительно-трудовых лагерей по статье 58-2-6-9-11 УК РСФСР. Ему инкриминировалось ни больше, ни меньше, как вооружённое восстание с целью захвата власти, шпионаж, разрушение или повреждение коммуникаций, организация деятельности по подготовке одного из преступлений по этой контрреволюционной уголовной статье.

Наказание отбывал в Унжлаге (Унженский исправительно-трудовой лагерь), располагавшемся на территории Горьковской и Костромской областей, с центром на станции Сухобезводное. Лагерь «специализировался» на лесозаготовках – места  там болотисто-лесистые.

По воспоминаниям заключённых, кормили плохо: 400 граммов хлеба в день, баланда. Жиров никаких не давали, а норма выработки 7–10 кубометров древесины. Если не выполняли норму несколько дней, сажали в изолятор, в крохотное помещение, где 10–15 человек могли только стоять. Стояли всю ночь, а утром – на работу. В любую погоду. С собой брали две пары лаптей, но их на смену не хватало.

Лес валили вручную. Инструменты: пила-поперечка, пила-лучёвка, топор. Все несли на себе в делянку. По дороге от простуды и голода умирали по 6–8 человек в день. Умерших несли на носилках до зоны. Сначала трупы складывали в землянку, а ночью хоронили. Те, кто оставался в зоне, делали подкоп к землянке, вырезали внутренности умерших, варили и ели, чтобы не умереть от голода. Ночью вырывали неглубокую ямку-«могилу», слегка засыпали землей или снегом, ставили деревянный крестик и № статьи. Фамилии, имена писать было запрещено. «Естественная убыль» заключённых никого особо не удивляла.

Но Манке повезло – работал художником при политотделе лагеря. Главная его задача – идеологически выдержанное оформление лагеря. А это значит, написание лозунгов и призывов: «Ударный труд – путь к досрочному освобождению!». «От жаркой работы растает твой срок», «Советская власть не карает, а исправляет», «На свободу с чистой совестью». Особенной популярностью среди лагерного начальства пользовалась цитата, приписываемая Иосифу Сталину: «Труд в СССР – дело чести, дело славы, доблести и геройства». Приходилось также рисовать плакаты, портреты Сталина и других вождей, бюллетени с обновленным процентом работы бригад.

  

Выпускались в обязательном порядке стенгазеты. Стенгазета, гласило положение о культурно-воспитательной работе, «показывает лучшие образцы работы, популяризирует отличников производства, разоблачает лодырей, отказчиков, промотчиков». Помещать в них портреты Сталина не разрешалось: читателями стенгазет, так или иначе, были не «товарищи», а преступники, исключенные из советской жизни и лишенные права смотреть на вождя. Один бывший заключенный вспоминал: «Стенгазету, этот атрибут советского образа жизни, никто никогда не читал, но выпускалась она регулярно». В ней «гневно клеймились отказчики, лодыри, не хотевшие честным трудом искупать свою вину перед Родиной».

Вся эта идеологическая «обязаловка» делалась, естественно, опричь души, но деваться было некуда. Да и специальный справочник не позволял художникам выйти за его рамки.

Отдушиной стало для Евгения Манке, когда его стали привлекать к оформлению спектаклей. Как, впрочем, и для других людей искусства и литераторы. Они и на зоне оказались востребованы. К 1940-м годам во многих трудовых лагерях появились театральные труппы, некоторые полностью любительские, а другие высококвалифицированные.  По словам писателя Льва Копелева, начальник Унжлага «вручную» отбирал талантливых заключённых. Здесь имелись два оркестра народных инструментов, духовой оркестр, джаз-группа, кукольный кружок, музыкальные кружки, детская опера, детский балет, театральная студия. Так что лагерь стал известен как «убежище для художников».

В суровых лагерных условиях спектакли позволяли зрителям-заключённым отвлечься от своего тяжелого положения и получить моральную поддержку, необходимую им, чтобы пережить жестокие рабочие будни. Словом,  актеры, певцы, танцоры и художники, как заметил один  бывший заключённый, «помогали другим людям оставаться людьми».

В отсутствие стандартных художественных принадлежностей художникам в Гулаге приходилось создавать свои собственные, используя те материалы, которые они могли раздобыть в лагерях,  проявляя особую изобретательность. В дело шло всё, что попадалось под руку. Те, у кого был доступ к свиньям, использовали свиную кровь для сгущения и окрашивания краски, а щетину, собранную в свинарниках, использовали для изготовления кистей. 

Евгений Манке научился у коллег-художников готовить краску, смешав высушенную глиняную пудру с овсянкой или  смешивая высушенную домашнюю краску с подсолнечным маслом.    Из ничего он создавал декорации и костюмы для театральных постановок. Вата превращалась в парики; медицинская марля и рыболовные сети – в кружева; рогожку можно было сделать похожей на бархат; табуретки и трости в столовой можно было комбинировать для изготовления изысканной мебели. 

Когда же срок подошел к концу, Евгению Константиновичу объявили, что ему запрещается проживание в Москве, Ленинграде, республиканских и областных городах. А тут кто-то из знакомых подсказал, что есть вакансия художника в Арзамасском драматическом театре. Казалось, жизнь стала налаживаться, есть интересная, по душе, работа. Но, надо же, что именно в это время в кремлёвских кабинетах озадачились поиском «безродных космополитов». И накатилась новая волна репрессий, которая захлестнула и поляка Манке. Опять, не мудрствуя лукаво, припаяли всё ту же 58 статью – принадлежность к контрреволюционной шпионской террористической организации.

На этот раз отправили на спецпоселение в Красноярский край. Здесь он познакомился с Анной Максимовной Генкиной, которая в 1949 году была арестована по ст. 7-35 УК РСФСР как «социально-опасный элемент», за «связь с сотрудниками иностранных дипмиссий, разгульный образ жизни» и потому, что «перепечатала на машинке порнографическую поэму». Была приговорена к 3 годам лагерей. После освобождения направлена на спецпоселение в Красноярский край. Реабилитирована Военным трибуналом Московского военного округа в 1955 году (вторично в 1992 году прокуратурой гор. Москвы). В 1956 году Евгений Константинович был реабилитирован. В тот же год у него и Генкиной родился сын Александр. Вторым браком Е.К. Манке был женат на актрисе Эльвире Михайловне Карташовой, в результате чего на свет появилась дочь Екатерина (замужем за Александром Феликсовичем Табачниковым, известным нижегородским политиком).

После освобождения Евгений Константинович жил в  Горьком, стал известным театральным художником – делал декорации к спектаклям не только в Горьком, но и в Челябинске (там и познакомился со второй женой, которая в 1964 году значилась актрисой здешнего театра драмы), Калинине (Твери), Алма-Ате, Москве. Приглашали его и к оформлению книг.

Евгений Константинович скончался 8 марта 2006 года в возрасте 89 лет. К сожалению, многие его театральные работы, в том числе и арзамасские, утрачены. Но всё-таки наш читатель имеет возможность увидеть некоторые работы художника, дух которого не смогли сломить годы, проведённые в Гулаге.

Вячеслав Панкратов.

Макет к постановке спектакля «Тайный брак» Д.Чимарозы

Эскиз декорации к спектаклю «Железный ангел». Москва, Государственный академический театр имени Евг. Вахтангова, 1963 г.

Иллюстрация на обложке, внутренние иллюстрации  Е.К. Манке, 1963 г.

 

Афиши "рассказывают"

Всем известно выражение: «Театр начинается с вешалки». И всё же первое, с чем встречается зритель, – это театральная афиша, которая является своеобразной «обложкой» спектакля. Она не только оповещает людей о предстоящем театральном событии, благодаря ей потенциальный зритель должен с первого взгляда понять суть спектакля, о чём идёт речь, и решить, идти или нет. В тоже время афиша – это своеобразный экспонат театрального архива, достоверный документ, представляющий информацию о репертуаре, составе труппы, точный и беспристрастный, иногда даже более объективный, чем мемуары и воспоминания современников.

В наши дни афиши, чаще всего напоминающие плакаты, - красочные: в эпоху цифровых технологий стали ярче, колоритнее, благодаря использованию цветных иллюстраций. Они визуально более стимулирующие, что, несомненно, привлекает потенциального зрителя, «заманивая» его в театр.

Сегодня я хочу познакомить арзамасскую театральную публику и читателей с афишами столетней давности, которые хранятся в местном историко-художественном музее. Они, конечно, заметно отличаются от нынешней продукции театра, потому как они наборные, но, обратите внимание, сколько полезной информации уместилось на афишах и как выделено главное, что зазывало народ.

Перед вами афиша 1923 года, которая даёт наглядное представление о театральной и культурной жизни 1920-х годов. Афиша примечательна тем, что, во-первых, сообщает нам о проведении различных вечеров в здании реального училища, где актовый зал отличался своей прекрасной акустикой; во-вторых, что средства от данного мероприятия  пойдут на развитие воздушного флота; в-третьих – это целая культурно-развлекательная программа, которую организовал актёр театра А.П. Григорьев.

Открывался вечер второй сценой спектакля «Лес» А.Н. Островского, в которой участвовали А.П. Дарьялов, А.Н. Панов, А.П. Григорьев, С.И. Малицкая. Затем была представлена музыкальная программа, следом – кабарэ-концерт, в котором со своим новым злободневным репертуаром выступил Николай Александрович Дарьялов и завершилось всё балом, беспрерывными танцами до 5 часов утра.

Браво! "Делий"!

Как ни странно, на арзамасской сцене никогда не ставили Тургенева. Великого русского писателя почему-то обходили стороной. И вот, наконец, досадное недоразумение устранено, благодаря народной театральной студии «Делий» при городском Доме культуры, которая показала «Месяц в деревне». Сценарий и постановка Нины Николаевны Винокуровой.  Многим арзамасцам она известна: кандидат филологических наук, в недавнем прошлом преподавала в педагогическом институте им. А.П. Гайдара, на базе которого в  1994 году «Делий» и образован.

Великий кандальный путь

 …И идут по той дороге люди,

‎                                                                                  Люди в кандалах.

                                                                                                                      Сергей Есенин

Летом 1892 года Исаак Левитан выехал на этюды во Владимирскую губернию. Остановился в деревеньке Городок и  поселился в крестьянской избе. Целыми днями сидел под огромным зонтом перед складным мольбертом, зарисовывая понравившиеся сельские виды, или облачался в болотные сапоги, свистом подзывал свою собаку Весту и отправлялся с ружьём в поля и леса на охоту.

И.Левитан Автопортрет

И вот однажды, возвращаясь с охоты, как вспоминала Софья Кувшинникова, одарённая художница и ученица Левитана, «мы с Левитаном вышли на старое Владимирское шоссе. Картина была полна удивительной тихой прелести. Длинная дорога белеющей полосой убегала среди перелеска в синюю даль. Вдали на ней виднелись две фигурки богомолок, а старый покосившийся голубец со стёртой дождями иконкой говорил о давно забытой старине. Всё выглядело таким ласковым, уютным. И вдруг Левитан вспомнил, что это за дорога…

— Постойте. Да ведь это Владимирка, та самая Владимирка, по которой когда-то, звякая кандалами, прошло в Сибирь столько несчастного люда».

И в самом деле, то была знаменитая дорога безысходного горя и несмываемых слёз. По ней уже не гоняли заключенных, их возили железной дорогой, но воспоминания о ней несмываемой чёрной меткой отпечатались в памяти многих и многих поколений русских людей.

Годом раньше публике была представлена картина Николая Скадовского «По Владимирке». По раскисшей от дождя дороге тянется в сопровождении конвоиров группа арестантов. На переднем плане – мать, полная скорби, провожает сына на каторгу  в дальний Сибирский край. Осеннее небо, покрытое тяжелыми серыми тучами, усиливает мрачное впечатление. 

Н. Скадовский. По Владимирке

В картине Левитана нет ни колодников, влачащих по бесконечной дороге тяжеленные ржавые цепи, ни сопровождающих их жандармов. Широкая, плотно утрамбованная колёсами повозок и ногами пешеходов дорога, убегающая куда-то в даль. Поля с чахлой зеленью по обе стороны, а за ними перелески с иссечёнными ветром деревьями. Низко нависшие над всей этой ширью облака, ближе к горизонту превращающиеся в свинцовую тучу. Одинокая женская фигурка в чёрном, скорбно застывшая у придорожного могильного креста…

На первый взгляд кажется, что нет ничего особенного в этом пейзаже. Но через бурый цвет выжженной беспощадным солнцем земли, через уныло нависшее серое небо, через далёкие деревья, клонящие свои кроны под порывами холодного ветра, незримое присутствие на картине каторжников явственно ощущается.

И. Левитан Владимирка

Исследователь творчества Левитана Владимир Петров пишет: «Наследуя достижения Василия Перова, в работах которого... важную символическую роль играл мотив уходящего вдаль пути, Левитан выразил чувство скорби и грусти, вызванное у него созерцанием ”дороги русской, бесконечной, как терпение людское” (слова Перова), “заунывности”, с которой она, то спускаясь, то вновь поднимаясь по пологим склонам, уходит за сизый горизонт. Невеселые думы навевает пасмурное небо с плывущими серыми облаками, бросающими тусклые тени на обесцвеченную непогодой землю, просторы которой оживлены лишь фигурой странницы, с молитвой обратившейся к иконе на придорожном столбике-голубце… Владимирка..., избитая и истоптанная грубыми башмаками, колодками и скрипучими телегами арестантов, воспринимается как некий шрам, нанесенный историей многострадального народа на прекрасное лицо его земли».
Владимирский тракт начинался за Рогожской заставой Москвы. Многие поколения рогожских обитателей видели эти ужасные шеренги, мимо их домов проходившие. Владимир Гиляровский писал в своей знаменитой книге «Москва и москвичи»: «Видели детьми впервые, а потом седыми стариками и старухами все ту же картину, слышали: …И стон цепей железных звон… Ну, конечно, жертвовали, кто чем мог, стараясь лично передать подаяние. Для этого сами жертвователи отвозили иногда воза по тюрьмам, а одиночная беднота с парой калачей или испеченной дома булкой поджидала на Садовой, по пути следования партии, и, прорвавшись сквозь цепь, совала в руки арестантам свой трудовой кусок, получая иногда затрещины от солдат. Страшно было движение этих партий. По всей Садовой и на всех попутных улицах выставлялась вдоль тротуаров цепью охрана с ружьями… И движется, ползет, громыхая и звеня железом, партия иногда в тысячу человек от пересыльной тюрьмы по Садовой, Таганке, Рогожской… В голове партии погремливают ручными и ножными кандалами, обнажая то и дело наполовину обритые головы, каторжане. Им приходится на ходу отвоевывать у конвойных подаяние, бросаемое народом». 
Свое описание Владимировки оставил и Александр Пушкин: «Представьте себе насыпи с обеих сторон – ни канавы для стока воды, отчего дорога становится ящиком с грязью. Зато пешеходы идут со всеми удобствами по свежим сухим дорогами смеются над увязшими экипажами…» Запись эту поэт сделал в деревне Плотава Богородского уезда, где тогда находилась почтовая перекладная станция. Здесь он застрял из-за холеры, возвращаясь из Болдина. Здесь он написал стихотворение «Моя родословная». Здесь был этапный дом, где  каторжникам меняли «ожерелья», как они сами звали кандалы, а потому стоявшую неподалёку деревушку так и назвали Ожерелки.
Уж если мы упомянули о Пушкине, то стоит сказать, что по этой единственной дороге в Сибирь,  проезжали и другие знаменитости по разным своим государственным и личным надобностям. Вот некоторые имена: Иван Ползунов — изобретатель первой в мире паровой машины, Александр фон Гумбольдт – путешественник и ученый, Николай Пржевальский – знаменитый путешественник, Петр Козлов – выдающийся русский путешественник, писатели Антон Чехов, Константин Станюкович, Александр Герцен, Владимир Короленко и другие. В 1824 году в путешествие отправился император Александр I. Есть легенда, что из Сибири он не вернулся и умер там под именем старца Кузьмича, а в Таганроге под видом монарха похоронили простого солдата.
Сибирский тракт, начинавшийся от Тележной улицы (так она называлась во времена правления Бориса Годунова, потом переименованная в 1-ю Рогожскую), более всего известен как «Великий кандальный путь». А Владимирка – лишь отрезок этого многокилометрового пути.
Перед тем, как каторжан отправить в путь, их заковывали в кандалы и цепи, прикрепляли по несколько человек к железному пруту (отправка «по канату»). Дорога делилась на несколько этапов, для каждого из которых определялась этапная команда из одного офицера, двух унтер-офицеров и рядовых солдат. Этапные команды, которые размещались по тракту через одну станцию, проводив партию ссыльных до следующего этапа, возвращались обратно. Распорядок движения заключенных по Сибирскому тракту регламентировался специальным документом – «Уставом об этапах». В нем были расписаны основные правила обустройства тюрем, порядок перемещения ссыльных партий и т. д. Пешее передвижение по тракту было очень изнурительным, а длительность перехода, например, от Петербурга до Иркутска доходила до двух лет.
В начале XIX века Сибирский тракт через каждые 60 верст был обустроен этапными острогами и полуэтапами для отдыха. При каждом остроге работал кузнец – для снятия кандалов и заковывания в них. После двух дней пути по маршруту могли отдохнуть в пересыльной тюрьме. Служили для этих целей и этапные избы, которые находились практически на всех почтовых станциях. Расстояние в 25–30 верст за два дня преодолевали тюремные обозы, в составе которых порой бывали и подводы, перевозившие домашнее имущество. Иногда в пути следования арестант мог заболеть или умереть. Тогда его труп клали на подводу и продолжали везти следом до очередного этапа. Именно отсюда и родилась поговорка: «Доставить живого или мертвого».
Женщины шли вместе с мужчинами – в непогоду, в пургу, в дождь. И не всегда к ночи удавалось добраться до избы для каторжан, поэтому ночевали среди полей, разводили костры и спали на земле. По дороге многие умирали, увечных и больных иногда позволялось везти на телеге. За период с 1783 по 1883 гг. по маршруту Сибирского тракта прошло приблизительно полтора миллиона заключенных. Были среди них и политические бунтари, и разбойники, и убийцы, и казнокрады, и воры, и насильники, и бандиты, и прочие тяжкие грешники.

Карта-схема великого кандального пути

Тракт шел из Москвы через Муром, Арзамас, Козьмодемьянск, Казань, Малмыж, Осу, Пермь, Кунгур, Екатеринбург, Тюмень, Тобольск, Тару, Каинск, Колывань, Томск, Енисейск, Иркутск, Верхнеудинск, Нерчинск до Кяхты (на границе с Китаем). Южная ветка проходила через Казань, северная – по Вятскому краю, а соединялись они в Пермской земле, перед Уральскими горами. Общая длина исполинской дороги составляла, по некоторым подсчетам, почти 11 тысяч километров. Это четверть окружности Земли у экватора! Не зря в народе этот путь называли «Великим трактом» или «Большим трактом». Он был самой главной дорогой в России.

Из Москвы в Казань, минуя Арзамас, не проехать. Значит, они останавливались здесь. Здесь был острог. Здесь их, на время отдыха, расковывали, а окончательно железные путы снимали уже после Казани, и они шли в сторону Сибири без утяжеления –  считалось, что им уже некуда бежать, что они не представляли опасности для вооруженной охраны, а поэтому можно снять «ожерелья».

Как это ни странно, но в материалах арзамасских краеведов вообще ничего не говорится о том, что каторжане следовали через наш город. А между тем по Владимирке гнали до Арзамаса группу государевых преступников – участников Стрелецкого бунта в 1698 году. Здесь по указу Петра I их держали «в железе» в подвалах Спасского мужского монастыря.  Видел Арзамас и Емельяна Пугачева, посаженного в клетку, которого везли по этой дороге в Москву на казнь. Не мог не миновать Арзамас в 1728 году и опальный светлейший князь Александр Меньшиков. Горьким и безотрадным стал для сподвижника и фаворита Петра I путь в Берёзов –   по дороге его жена Дарья Михайловна умерла, похоронили ее под Казанью. Говорят, светлейший сам могилу копал. В Верхнем Услоне сохранилось это место. Ещё прежде, в 1676 году, боярин Артамон Матвеев, близкий к царю Алексею Михайловичу, оказавшись в опале, отправился за Каменный пояс – воеводой в Верхотурье. Успел доехать лишь до Казани. Тут его нагнали царские гонцы с приказом спешно вернуться назад – в Москве в отношении него открылось дело о чернокнижии. Вторично через Арзамас он уже катил под конвоем.

Сегодня о прежнем «великом кандальном пути» мало что напоминает. Однако местами Сибирский тракт сохранился, несмотря на то, что его спрямили. Говорят, остался и тот участок Владимировки, который запечатлил на своей картине Левитан. По нему уже давно никто не ходит и не ездит, разве что местные грибники да ягодники. Но если внимательно приглядеться, то можно отыскать место, откуда открылась художнику Владимировка.

                                                                               Вячеслав Панкратов

Бесценный дар архивиста

К выходу первого собрания трудов П. Пискарева

Так случилось, что родоначальником арзамасского краеведения считается Н. Щегольков, автор «Исторических сведений о городе Арзамасе». Хотя прежде него уже были зачинщики этого дела, имена которых нам известны: купец Шлейников, начавший писать историю города и завершивший его труд купец Мерлушкин (издан не был, рукопись до наших дней не дошла), автор «Заметок об Арзамасе» этнограф А. Терещенко. И известны-то они нам потому, что на них указал сам Щегольков. Однако почему-то в «Исторических сведениях…» не сказано ничего о маститом краеведе-историке, археографе и этнографе П. Пискареве. А между тем «Заметки…» Терещенко увидели свет в 1852 году, первая корреспонденция Щеголькова появилась в нижегородской газете «Волгарь» в 1895 году, тогда как краеведческие очерки и статьи Пискарева публиковались в «Нижегородских губернских ведомостях» с 1846 по 1850 годы. 

Тематика краеведческих работ П. Пискарева – широка. Это - историко-статистические описания храмов, обителей города и населенных пунктов Арзамасского уезда, статьи о реке Теше, об арзамасских убогих домах, о заведении медных и железных изделий братьев Лысковцевых, об истории Новоусадской и Чернухинской волостей. Об исследованиях Петра Ивановича высоко отзывался именитый российский историк В. Иконников, П. Череменский называл его «лучшим архивистом своего времени».

  В Арзамасе П. Пискарев служил в уездном училище учителем русского языка и литературы. Естественно, что проблемы образования, которому отдавался всей душой, он знал, что называется изнутри. Отсюда его талантливые и обстоятельные статьи «Учебные заведения в Арзамасе», «Академик Ступин и его художественная школа, находящаяся в Арзамасе», помещенные  не только в губернской прессе, но и перепечатанные в столичном «Журнале министерства народного просвещения».

Еще одна страсть Петра Ивановича – собирание русских народных песен, сказок, загадок, пословиц, поговорок, поверий. То ест всего того, что именуется фольклором.

 «Мы должны беречь архивы, если не для себя, то для наших потомков, может быть, они их оценят», - считал П. Пискарев. И это время пришло, и грандиозный труд неустанного исследователя не пропал даром. В серии «Наследие», издаваемой Арзамасским филиалом Нижегородского государственного университета выходит книга, в которой собрано все творческое наследие  Петра Ивановича. Подготовлена она доктором филологических наук профессором И. Кудряшовым при участии кандидата филологических наук Ю. Курдина.

Без всякого сомнения, книга эта будет интересна всем, кто интересуется историей родного края, и обогатит представления читателя о культуре российской провинции 40–90-х годов XIX столетия, а также познакомит с биографией Петра Ивановича Пискарева. Сборник снабжен богатым справочно-библиографическим материалом.

В. Панкратов.

Стряхнув пыль веков

В Арзамасском филиале ННГУ им. Н.И. Лобачевского состоялась презентация издания «Литературное краеведение Арзамасского края».

Когда инициаторы проекта, а это ученые-филологи, члены Союза писателей России, приступали к его созданию, они и не предполагали, что это получится такой огромный по объему труд, который представляет собой первую попытку издания энциклопедического типа, основанного на архивных документах, словарях, публикациях в периодических изданиях XIX-XX веков. В результате этой более чем полугодовой работы удалось уточнить и дополнить сведения об уже известных персоналиях, а также открыть, буквально извлечь из исторического небытия целый ряд имен общественных деятелей, писателей прошлого, которые оставили свои письменные свидетельства об арзамасских впечатлениях. В итоге в настоящее издание вошли 87 биографических статей. Очевидно, что этим списком не исчерпывается круг имен деятелей русской культуры, в творчестве которых нашла свое отражение история нашего города.

И не из местного патриотизма, а совершенно объективно можно утверждать, что Арзамас – не просто город с богатой историей, но некий духовный феномен, который аккумулировал в себе весь национальный культурный опыт. По сути, именно об этом поэтические строки арзамасского поэта Владимира Аполлонова: «В этом городе жизнь моей Родины отразилась как в капле воды». И становится понятным удивление и восторг людей, которые волею судьбы впервые оказывались в Арзамасе. А их, российских подвижников, более чем за два столетия было немало.

С учетом педагогического профиля вуза издание структурировано как учебное пособие, состоящее из двух книг. В первой – основное внимание сосредоточено на биобиблиографической информации и корпусе методических материалов. Вторая книга представляет собой хрестоматию, в которой собраны произведения, рисующие быт, обычаи, культурную жизнь города, начиная с XVIII века и до наших дней, позволяющие говорить об Арзамасе как уникальном явлении русской провинциальной культуры. Издание хорошо проиллюстрировано – в нем 350 фотографий, рисунков, ксерокопий документов.

Безусловно, издание будет полезно не только студентам, краеведам, преподавателям школ - оно адресовано самому широкому кругу читателей, всем любителям истории малой родины. Кроме того авторский коллектив надеется, что с помощью читателей удастся расширить круг людей, которые своим происхождением или творчеством связаны с Арзамасским краем.

В. Панкратов.

Горжусь своими земляками

Читательская конференция «Великий святитель - Сергий Страгородский»

В день 150-летия со дня рождения патриарха Сергия (Страгородского) в библиотеке-филиале № 8 прошла читательская конференция «Великий святитель - Сергий Страгородский». Простое перечисление основных вех биографии Патриарха Сергия  вызывает интерес: известный духовный писатель, миссионер в Японии, настоятель Русской посольской церкви в Афинах, ректор Санкт-Петербургской духовной академии,  архиепископ Финляндский, митрополит Нижегородский, Патриарх Московский и Всея Руси.  Почет и уважение он заслужил в царской России, но был также широко известен и в России советской. Что же это был за человек?   На этот вопрос предстояло ответить участникам конференции.  Для выступлений были отобраны десять лучших работ, наиболее ярко раскрывающие многогранную жизнь и творчество нашего знаменитого земляка. 

К 150-летию патриарха Сергия.Улика из прошлого, или Кто автор "интервью"

Улика из прошлого, или Кто автор «интервью»

2 февраля 1930 года папа Пий XI обратился к верующим мира с призывом молиться о спасении Русской церкви. «Рост такого зверства и безбожия, поощряемый государственной властью, требует всеобщего и торжественного возмещения и ответа…», - писал глава Ватикана. В защиту православной церкви в СССР выступил и архиепископ Кентерберийский. Моления прошли в Италии, во Франции, в Германии, в Англии. В Москве это вызвало раздражение, так как это нарушило внешнеполитические планы СССР, который готовился вступать в Лигу Наций.

«Нравственно придавило нас»

В Москве решено было срочно дать опровержение. Начальник 6-го секретного отделения следственного отдела ОГПУ Е. Тучков, на которого был возложен контроль над церковью, предложил митрополиту Сергию выступить на пресс-конференции с опровержением о гонениях на церковь в СССР. В ответ заместитель патриаршего местоблюстителя выдвинул свои условия: власть принимает его требования о значительном облегчении существования духовенства и клира. На это власть идти не пожелала.

16 февраля 1930 года в газетах «Правда» и «Известия» появилось интервью, данное корреспондентам митрополитом Сергием (Страгородским), членами Синода митрополитом Саратовским Серафимом (Александровым), архиепископом Хутынским Алексием (Симанским), архиепископом Звенигородским Филиппом (Гумилевским), архиепископом Орехово-Зуевским Питиримом (Крыловым). А через три дня это же интервью было опубликовано в зарубежной прессе, правда, одного митрополита Сергия.

Эти публикации вызвали бурю негодования как внутри страны, так и за рубежом. Иерархов обвинили во лжи. Епископ Андрей (князь Ухтомский) вспоминал, что это «интервью» он прочел в Ярославском изоляторе, и оно «нравственно придавило нас, всех арестантов-церковников», и он вновь утвердился в мысли, что «святая соборная Апостольская Церковь где-то в другом месте, а не около митр. Сергия и не около “его Синода”». Управляющий русскими православными приходами Московской Патриархии в Западной Европе митрополит Евлогий (Георгиевский): «Когда митрополит Сергий в 1930 году заявил иностранным журналистам, что в советской России гонений на Церковь нет, в эмиграции поднялось сильнейшее возмущение столь явной неправдой». Ставленник Ватикана в России епископ Римско-католической церкви Пий Эжен Невё писал: «Смешное и лживое выступление бедного митрополита Сер¬гия, опубликованное вчера во всех московских газетах, возмутило истинных православных».

И было отчего.

В советских газетах утверждалось: «Гонения на религию в СССР никогда не было и нет. В силу декрета об отделении церкви от государства исповедание любой веры вполне свободно и никаким государственным органом не преследуется. Больше того. Последнее постановление ВЦИК и СНК РСФСР о религиозных объединениях от 8 апреля 1929 г. совершенно исключает даже малейшую видимость какого-либо гонения на религию»; «…Действительно, некоторые церкви закрываются. Но производится это закрытие не по инициативе власти, а по желанию населения, а в иных случаях даже по постановлению самих верующих»; «Репрессии, осуществляемые советским правительством в отношении верующих и священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам за разные противоправительственные деяния».

Многие годы владыка Сергий подвергался за это критике. Вот только справедливо ли?

К 150-летию со дня рождения патриарха Сергия.Тайные выборы патриарха.

Тайные выборы патриарха

В конце ноября 1926 года митрополит Нижегородский Сергий был арестован в четвертый раз и из Нижнего Новгорода под конвоем доставлен в Бутырскую тюрьму. Тогда во внутренней тюрьме на Лубянке находилась значительная группа иерархов Русской православной церкви. Уже после первых допросов стало ясно: причина ареста - попытка избрания нового патриарха посредством тайного сбора голосов.
Дело № 36 960
В начале октября 1926 года к митрополиту Сергию в Нижний Новгород приехал епископ Рыльский Павлин. Он сообщил, что есть мнение провести избрание патриарха путем тайного письменного опроса иерархов. Это, считали выразители данной идеи, позволит надеяться, что законный глава Русской церкви положит конец церковным нестроениям.
Сергий, всегда ратовавший за избрание патриарха, выразил сомнение, будет ли такое избрание каноническим, однако заявил, что как заместитель патриаршего местоблюстителя он сможет поддержать этот план лишь в случае обращения к нему авторитетных архиереев.
Месяца через полтора Павлин вернулся и представил подписи 25 епископов. Среди подписавших были и архиереи, находившиеся в ссылке на Соловецких островах. Только после этого Сергий написал обращение к иерархам. К сожалению, текст его неизвестен. Хотя при аресте обращение, снабженное печатью и подписью митрополита Сергия, было изъято у епископа Павлина – оно упоминается в списке, составленном при задержании. Но пропало. Как и некоторые другие важные документы. О содержании обращение мы можем судить только со слов владыки Корнилия: Сергий обратился «к русской иерархии с предложением высказаться (о кандидате – В.П.) и голосовать запечатанными пакетами». Некоторые источники говорят, что в обращении содержался призыв подать свой голос за митрополита Казанского Кирилла.

Почему за Кирилла? Дело в том, что в завещании патриарха Тихона он был назван первым на должность патриаршего местоблюстителя. Однако занять тогда ее не смог, так как с 1922 года находился под арестом, позже - в ссылке. Осенью 1926 года срок ссылки владыки Кирилла заканчивался. Большинство епископов, в тайных выборах участвовало 72 человека, высказались в поддержку Кирилла.

Нижегородская просветительница А. А. Штевен

Александра Алексеевна Штевен (1865–1933), в замужестве Ершова, учительствовала там, где и родилась, — в Нижегородской губернии. Её отец, Алексей Христианович Штевен, швед по национальности, был родом из Петербурга, окончил Царскосельский лицей и служил во 2-м отделении Собственной Его Величества канцелярии, где разрабатывались проекты реформ 1861 г. 

Выросла Александра за границей, в основном в Германии, получив там серьёзное и разностороннее образование. Она рано лишилась матери, и их, трёх сестёр, воспитала мачеха — дальняя родственница отца Маргарита Гавриловна Прокопеус. Эта женщина оказала на девочек глубокое нравственное влияние.

Попав в возрасте 20 лет в Нижегородскую губернию, в небольшое имение родных своей матери, Александра, искавшая для себя полезной деятельности, взялась обучать грамоте крестьянских детей. Постепенно её инициатива охватила всю губернию, по которой она разъезжала в любую погоду во всякое время года. Ей удалось организовать около 50 школ, а летом она собирала наиболее способных своих учеников, чтобы подготовить из них учителей для этих школ. Это был своеобразный "учительский институт".

В 1895 г. вышла её книга "Из записок сельской учительницы". К тому времени Александра Штевен уже была автором нескольких брошюр и статей, но именно эта книга получила наибольшую известность. В архиве Александры Алексеевны сохранилось множество писем с отзывами читателей. О Штевен заговорили, стали писать в газетах. Постепенно у неё завязалась переписка, перешедшая в личное знакомство, с выдающимися людьми — профессором С. А. Рачинским, обер-прокурором Синода К. П. Победоносцевым, земским деятелем Д. И. Шаховским. Сохранилось письмо от Л. Н. Толстого, с которым она также была знакома и позднее описала историю их знакомства в небольшой книжке "Мои воспоминания о Л. Н. Толстом" (1923). Переписка Александры Штевен, частично сохранившаяся в семейном архиве, позволяет воссоздать фрагмент живой истории, понять суть и почувствовать накал споров о народном образовании и духовном просвещении россиян, которые вели видные государственные и церковные деятели.

Из податных инспекторов в красные дипломаты

Летом 1902 года М. Горький писал К. Пятницкому из Арзамаса: «Местные жители ко мне не ходят, боясь замарать репутацию благонамеренных. И - представьте! - этим страхом заражен и Оболенский, - сын писателя, - податной инспектор. Жаль старика Оболенского!»
Старик Оболенский – это писатель, публицист и издатель журнала «Русское богатство», автор романов из крестьянской жизни Леонид Егорович Оболенский, публиковавшийся под псевдонимом Матвей Красов. Хотя и происходил он из потомственных дворян, но к князьям Оболенским никакого отношения не имел. Как народоволец привлекался по делу Каракозова, совершившего 4 апреля 1866 года покушение на Александра II. Пока шло следствие, полгода провел в Петропавловской крепости, а потом был сослан в Костромскую губернию и здесь женился на крепостной крестьянке Насте Каледовой.
Есть сведения, что Леонид Егорович владел землями в селах Мотовилово, Ломовке и деревне Михайловке нынешнего Арзамасского района и изредка наведывался сюда.
Однако наш рассказ не о нем, а о сыне – Леониде Леонидовиче, о котором Горький, говорит, что он заражен страхом.

Л.Л. Оболенский

Пример отца перед глазами
Он родился 24 января 1873 года в городе Орле, где семье разрешено было проживать, но отец, занявшись адвокатской деятельностью, по-прежнему находился под надзором полиции. Увлеченность революционными идеями у него уже прошла, и он писал стихи, подобные этому:
Мечтал я душу
человека
К сознанью правды
пробудить,
Вражду, царящую
от века,
Любви сияньем
осветить...
В 1878 году Оболенским разрешено было покинуть Орел, и они перебрались в Петербург. По примеру отца Леонид поступил на юридический факультет Петербургского университета, после окончания которого с октября 1898 года служил в Нижегородской казенной палате сверхштатным чиновником особых поручений, затем помощником бухгалтера.
В сентябре 1899 года Л.Л. Оболенский был назначен в Арзамасский уезд помощником податного инспектора. Податные инспектора были введены в России «для содействия казенным палатам по приведению в известность имуществ и доходов, подлежащих обложению в пользу казны». То есть в функции податных инспекторов входил контроль над доходами торгово-промысловых заведений, сбор налогов с них. Надо полагать, Оболенский имел хорошую аттестацию, если в марте 1900 года стал податным инспектором 2-го участка.
Тогда же он женится. Его избранница была незаконнорожденной – дочь помещика и крестьянки. Когда М. Горький в 1902 году находился в арзамасской ссылке, у Леонида Леонидовича и Натальи Константиновны родился сын и, вполне естественно, что Оболенский хотел обезопасить семью от неприятностей, которыми могло обернуться его посещение поднадзорного писателя. Пример ссыльного отца был перед глазами. Так что не из-за личного страха не наведался он в дом на Сальниковой улице, где квартировал Горький. К тому же он только начинал свою служебную карьеру, и дальнейшее благополучие семьи полностью зависело от него, так как жена занималась домашними делами.
С 1906 года Оболенский - непременный член Нижегородского отделения Крестьянского Поземельного банка. На непременных членов отделения возлагались обязанности по производству оценок и расценок имений и предписывались все действия на местах по делам отделения. Как правило, на местах обязанности непременных членов отделения, которые назначались министром финансов, исполняли податные инспекторы. К сорока годам Оболенский выслужил чин коллежского советника, что соответствовало армейскому чину полковника, имел ордена Св. Анны 2-й и 3-й степени, Св. Станислава 2-й степени.

Арзамасский биограф Горького. К 120-летию Пантелеймона Плетнева

Он не состоял в Союзе писателей. Но по большому счету он, по образованию учитель истории, был литератором. Написал он, правда, совсем немного – две книжки, которые сегодня являются библиографической редкостью. Однако одна из них – «М. Горький в Арзамасе» - довольно часто упоминается и цитируется в литературе о писателе и в краеведческих материалах об Арзамасе.
Речь идет о Пантелеймоне Петровиче Плетневе.

Дружба с автором Швейка
Пантелеймон Петрович Плетнев родился 9 сентября 1895 года в деревне Кузьминка Сергачского уезда в крестьянской семье. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, он был призван на военную службу и зачислен солдатом в Кексгольмский лейб-гвардии полк, который стоял в Петрограде. В 1916 году выпускник военной фельдшерской школы Плетнев направляется на Юго-Западный фронт, а потом, в 1917 году, полк перебрасывается на Западный фронт.
Вот тогда-то и приобщается он к революционному движению. Особенно характерным признаком нарастания революции в армии явилась борьба против командного состава. Солдаты отказывались подчиняться офицерам, изолировали их, и, бывало, расстреливали. А на место прежних избирали новых командиров из своей среды. В 1917 году, полк тогда находился в Смоленске, Плетнев избирается секретарем полкового комитета солдатских депутатов.
В январе 1918 года Совет народных комиссаров принял Декрет «Об организации Рабоче-крестьянской Красной Армии», на основании которого Кексгольмский полк был расформирован. Демобилизовавшись, Плетнев некоторое время живет в родной деревне, но в 1919 году вновь призывается на военную службу – теперь уже в Красную Армию. В составе 27-й дивизии, входившей в 5-ю армию Восточного фронта, он прошел от Волги до Сибири, принимал участие в становлении Советской власти в Туркестане, как в ту пору называлась Средняя Азия.
В Красной Армии Пантелеймон Петрович знакомится с Ярославом Гашеком, чешским писателем-сатириком. Их дружба продолжалась до отъезда Гашека в 1920 году на родину. Плетнев демобилизовался на следующий год. Однако связь они не порвали. Когда выходит книга «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны», один ее экземпляр Гашек посылает своему армейскому товарищу с дарственной надписью. Пантелеймон Петрович очень дорожил этим подарком. Однако во время одного из переездов два сундука, набитые книгами, которые отправили по железной дороге, пропали. Там были и «Похождения Швейка».
В 1921 году в Омске Плетнев поступает на курсы учителей средней школы и по окончании их возвращается на Нижегородчину: работает в Сергаче учителем, вступает в партию, избирается председателем уездного профсоюза учителей. Потом новое назначение – директором школы в Гагино.

Встреча с Вячеславом Панкратовым "Бог не в силе, но в правде"

Мы продолжаем знакомить наших читателей с современными просветителями земли арзамасской.  И сегодня на встречу со школьниками пришёл  известный писатель  и истинный просветитель нашего времени Вячеслав Михайлович Панкратов.

- Вячеслав Михайлович Панкратов- писатель, публицист, краевед.Родился 20 декабря 1948 года в с. Новый Завод г. Нижняя Тура Свердловской области. Учился в Свердловском юридическом институте, окончил филологический факультет Арзамасского педагогического института. Работал журналистом в уральских периодических изданиях, армейской печати. С 1978 года трудится в средствах массовой информации г. Арзамас Нижегородской области. Публикуется с начала 1970-х годов.  Член Союза писателей России, член журналистов России. Лауреат премии имени А. М. Горького, премии Минина и Пожарского, премии П. В. Еремеева. Автор книг "Свет во тьме светит...", "Жребий пастыря","Архипастырь", "Души опора и отрада", "Времена", "Во славу Отечества","Забытая война", "За веру и Отечество", "Из среды народников","Россия: выбор пути", "За землю русскую" и т.д.

Книга В.М. Панкратова "Поэт и старец"

Уважаемые читатели! Сегодня мы знакомим вас с книгой Вячеслава Михайловича Панкратова «Поэт и старец», вышедшей в свет в 2015 году. Книга представляет собой литературно – краеведческое исследование, в котором рассматриваются версии возможной встречи русского гения А.С. Пушкина и преподобного Серафима Саровского, а также отношение поэта к православию.

Для В.М. Панкратова, ведущего свою творческую стезю как вызов на пушкинский упрек «мы ленивы и не любопытны», этот сюжет ценен своим сокровенным смыслом, а не его потенциально «выгодными оценками».

С Арзамаса, где незримо сошлись, но не пересеклись пути Пушкина и Серафима Саровского, и начинает свою книгу Вячеслав Михайлович.

По жанру ее можно назвать «повестью-исследованием», или «повестью-путешествием», внутренне объединенной тремя сплетенными между собой сюжетно-тематическими мнениями.

Первая – хронотопическая. Вместе в автором мы постоянно находимся в движении от одной географической точки к другой, каждая из которых связана с именами и судьбами современников героев книги. Так последовательно раскрываются как возможные, так и реальные места пребывания Пушкина. Мог ли Пушкин, пытаясь в ноябре 1830 года безуспешно вырваться из болдинского заточения, посетить Михаила Александровича Чаадаева? Наверное, мог. А от Хрипунова до Сарова не более 20 верст… это предположение В.М. Панкратов усиливает, указывая на то, что П.Я. Чаадаев в свое время нашел приют в доме добросердечной генеральши Екатерины Гавриловны Левашовой, где в конце 20-х годов неоднократно бывал и Пушкин. А генеральша эта, оказывается, была владелицей села Нучи, история которого прочно связана с именем Серафима Саровского. Мог ли Пушкин, возвращаясь из Саваслейки в Болдино заехать в Левашовское имение проникнуться этой историей? Мог. Только вот  предположение и факты упрямо не сходятся. Автор, не забывает о возможном доверяет фактическому.

Вторая линия в повествовании В.М. Панкратова духовно – религиозна. И автор здесь сосредотачивает свое внимание на поэтических произведениях, связанных с образом преподобного Серафима. 

 В.М. Панкратов избегая однозначных суждений, вынуждает читателя отвлечься от прямого ответа, проникнуться высоким духом поэзии, запечатлевшей свободное проникновение Пушкина в мир горний, в мир вечной жизни человеческой души.

В своей книге Вячеслав Михайлович часто приходится цитировать мнения других исследователей. Этот своеобразный диалог и образует третью сюжетно – тематическую линию в повествовании. 

Книга В. М. Панкратова – не вольная фантазия на заданную тему, а серьезный научно – популярный труд. Автор с чувством здравого смысла стремится избегать «возвышающего обмана».

В.М. Панкратов не дает ответа на вопрос: была ли встреча Пушкина с Серафимом Саровским. Но прелесть книги заключается в том, что она побуждает читателя самого домыслить ответ, обратясь в его поисках к творениям великого поэта и сокровенным страницам истории Саровского пустынника. 

Книга предназначена всем, кто интересуется творчеством Пушкина, кому дорог и близок духовный подвиг отца Серафима. Она может быть полезна учителям и  учащимся школ, студентам филологических факультетов высших учебных заведений.

"На ветру кипят знамёна..." О творчестве Михаила Шестерикова

О творчестве Михаила Шестерикова

Всю силу сердца, что дала
Ему не жадная природа,
Он отдал делу.
А дела
Бессмертны в памяти народа.

Михаил Шестериков.

"Был свет во всем"

Лихо помнится, а добро век не забудется.

Пословица

Вячеслав Лукьянович Васильев родился 23 ноября 1937 года в городе Арзамасе. Стихи начал публиковать с 1962 года. Печатался в газетах «Арзамасская правда»,  «Советская деревня» (Д. Константиново), «Ленинская смена», «Сельская жизнь» и др. В 1974 году в Горьком вышел сборник стихов молодых литераторов «Старт». В него вошли восемнадцать стихотворений Вячеслава Васильева. В 1976 году вышла первая самостоятельная книга поэта «Обращение к земле»,  в 1981 году - второй сборник «Родник под березами».

Поэт Александр Плотников, хорошо знавший  Васильева и наблюдавший за  его творческим ростом, так отозвался о нем: «Это был человек эрудированный, с хорошо развитым художественным вкусом, с душой, открытой добру и миру. Он много читал, высоко ценил знания, стремился шагать в ногу с веком. Но главной его любовью была Поэзия. Стихи тревожили его душу, занимали его многодумную голову. Я считаю, что при жизни Васильев не был оценен по достоинству».

Вячеслав Лукьянович скончался 10 августа 1994 года.

Впервые я увидел его в старой типографии, что находилась в Духовской церкви. Дверь в крохотную корректорскую, где впритык друг к дружке умещались два стола, и мы с Николаем Рачковым (он тогда был редактором газеты «Новатор», а я – газеты «Импульс», и обычно по средам, когда не выпускалась «Арзамасская правда», мы верстали наши многотиражки, но в тот день, уж не помню почему, делали еще и «Арзамасскую правду») стояли вплотную у стены, с трудом протиснулся мужчина лет сорока - невысокого роста, крепко сбитый, с пышной кудрявой шевелюрой. Одетый непритязательно, отчего, как мне показалось, чувствовал себя  сконфуженно, он по-детски, застенчиво, улыбнувшись, поздоровался со всеми, с Рачковым особо, за руку, и сказал, обращаясь к корректорам:

- Вы уж меня простите за такой вид, прямо с работы забежал. Хочу посмотреть, какие мои  стихи пойдут в номер.

Мы с Рачковым вышли на крыльцо.

- Кто это? – спросил я.

- Так ты еще не знаком со Славой Васильевым? – удивился он. – Поэт и, знаешь, талантливый. А работает кочегаром. Сейчас он выйдет, и я вас представлю.

Признаться, на стихи Васильева, я, приехавший тогда недавно в Арзамас, уже обратил внимание - среди многих авторов, публиковавшихся в «Арзамасской правде», он выделялся своим голосом, певшим  чудесную песнь любви к родине,  чистой душой, открытой миру и добру. Когда же мы сошлись поближе, то я понял, что подкупало людей в нем: сердечность и простота. Но при этом он не был рубахой-парнем, всякому своим, он знал себе цену и дорожил этим. Да, он попивал, не с каждым, однако, встречным-поперечным, и не всяк ему был сват и брат. И не из «бравады» и не потому, что считал это «хорошим тоном», как написал в своей во многом пасквильной книжке бывший сотрудник «Арзамасской правды» (не хочу в этом эссе упоминать его имя), укативший в свободную Америку, а прежде клеймивший проклятых империалистов своим партийным пером. Да, он болел, видя, как «отовсюду хмельная и грешная жизнь топорщится, дыбится, лезет». Его душа, душа тонкого, светлого лирика,  противилась жесточайшему идеологическому  диктату. В детстве он еще «верил плакатам», потому что «так крупно и ярко не пишут простые слова». Но «плакатов свеченье» быстро поблекло, да и сами те плакаты обветшали, стали, по выражению Федора Абрамова, «бумажной бормотухой».

Он, родившийся и живший в городе, чьи корни оттуда, из деревни, с потаенной грустью писал о ней:

Домишки, ивы, утки, огороды,

дуб над равниной, погруженный в сон.

Все это было много раз воспето.

Вошло навеки в нашу плоть и кровь.

Как дальний берег на исходе лета

подернулась туманом к ней любовь.

И вдруг возникла снова

с легкой грустью

цветущей ржи, пастушеских костров.

И задышала прадедовской Русью

и гарью современных тракторов.